Портал создан при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 11-04-12014в

Сообщение об ошибке

Семиосфера храма и поэтика монастырских сюжетов в творчестве М. Ю. Лермонтова

Author: 
Л. А. Ходанен
Полный текст в формате PDF / DOC: 
Category: 
Location: 

В целом ряде произведений М. Ю. Лермонтова храм является значимым пространством сюжетного действия. В лирике, в ранней драматургии, в романе «Вадим», но более всего, в поэмах появляются монастыри, кельи, церкви, часовни, колокольни, описывается внутреннее убранство храма, общий вид монастырского архитектурного ансамбля. Наряду с этим, достаточно часто в поэзии слово храм и его синонимический ряд выступают метафорами, раскрывающими состояния внутреннего мира героев. В лирических монологах родная душа сравнивается с храмом, горы в масштабном кавказском пейзаже превращаются в «престолы» Бога, а в счастливые минуты покоя герой воспринимает сотворенный мир как величественный храм и прозревает в небесах его горние высоты. В этой семиосфере лермонтовские герои ищут любви, спасения, покоя, защиты, вступают в богообщение.
Одним из важнейших пространственных топосов является монастырь. Особым местом действия он становится у Лермонтова в ряде ранних произведений, в поэмах «Мцыри» и «Демон». С этим пространством связана группа сюжетных мотивов. Примечательны в формировании их содержания два сохранившихся черновых наброска. В первом есть замысел «…написать записки молодого монаха 17-ти лет. – С детства в монастыре; кроме священных книг не читал. – Страстная душа томится. – Идеалы» (IV, 341, 348). Во второй записи акцентируется внимание судьбе молодого монаха-сироты. Случайно увидев сестру и отца нищими, он убегает из монастыря, чтобы их спасти.
Монастырская тема получает начало в раннем творчестве поэта. В стихотворении «Оставленная пустынь предо мной…» (1830) пунктирно обозначено историческое содержание. Лирический герой посещает разрушенные временем Новоиерусалимский храм Гроба Господня и скит патриарха Никона. В группе монастырских баллад присутствуют традиционные для этого жанра роковая любовь и уход в монастырь («Гость», 1830?), мистические пророчества черного монаха («Баллада», 1830). Пришедшие из европейской литературы эпохи романтизма, эти коллизии были уже освоены русской поэзией в форме переводов и подражаний, Лермонтов только меняет колорит, вводит свои детали. Но есть и сравнительно редкий балладный сюжет - насильственный постриг девушки («Песня», 1831?), восходящий к русскому фольклору [21, с. 91–92, 244].
Поэмный вариант освоения монастырской темы также проходит через все творчество Лермонтова, трансформируясь в связи с выбором центрального персонажа и его установок. Герой поэмы «Исповедь» оказывается в монастыре не по своей воле, а в результате проступка и последовавшего наказания. Арсений из поэмы «Боярин Орша» и Мцыри убегают из обителей. Мотивировки бегства будут меняться вместе с изменением художественной семантики образа монастыря.
Инвариантом мотива бегства является уход в монастырь. Наиболее полно он воплощен в «Демоне». Тамара ищет в обители защиты от «терзающего духа лукавого». Этот вариант можно считать художественным воплощением монастырского пути, наиболее приближенным к канонической цели аскезы. Как пишет Преподобный Иоанн Лествичник, «все усердно оставившие житейское, без сомнения, сделали это или ради будущего царствия, или по множеству грехов своих, или из любви к Богу. Если же они не имели ни одного из сих намерений, то удаление их от мира было безрассудное»[12, с. 29–30]. В последних редакциях поэмы финальная сцена победы Ангела в борьбе за душу Тамары свидетельствует о покаянии и об искуплении и прощении грехов героини перед лицом вечности. Ее уход в монастырь был не безрассуден, а спасителен.
В ранних романтических произведениях бегство из монастыря не декларируется как отречение от богообщения. И хотя в основе поступков героев лежит личностное волеизъявление, романтический протест против этических норм и общественных отношений, сковывающих личную свободу, но акцент сделан не на богоборчестве, а на свободном выборе в социуме.
В поэме «Исповедь» (1831?) проглядывает пунктирный сюжет о разлученных возлюбленных, томящихся в монастырях. Тайну имени своей героини монах, после побега осужденный монастырским судом на смерть, не говорит даже в своей последней исповеди духовнику, зная об ожидающем его вечном наказании: «Я о спасенье не молюсь, Небес и ада не боюсь» (II, 126). Вечность рая ему не нужна, если он вновь не встретит там свою любовь. Заметим, что монастырский сюжет в «Исповеди» тонко совмещен с сюжетом узническим, хотя это пока остается на уровне отдельных намеков и отсылок.
«Боярин Орша» (1835–36) – еще одна поэма, в которой развивается монастырская тема. Намеченный сюжет монастырского узничества получает историческое наполнение. Действие поэмы отнесено к эпохе Ивана Грозного, а поединок боярина Орши и Арсения происходит во время Ливонских войн. Роль монастыря в жизни Арсения значима, поскольку там прошло его детство «среди молитв и пыльных книг». Герой вспоминает о своем детском побеге из святых стен в мир природы. Принятый из обители в дом боярина, Арсений вскоре находит себе «товарищей бесстрашных» в лесах и строит планы побега вместе с дочерью Орши.
Суд над героем в монастыре составляет центральную часть поэмы, но монолог Арсения не является предсмертной исповедью по установкам, которые его предваряют. Слепой игумен выступает не исповедником, а суровым судьей, поэтому, прерывая эмоциональные признания юноши о бурных движениях сердца, о своем сиротстве, он допрашивает его. «На что нам знать твои мечты? В другом ты ныне обвинен, и хочет истины закон» (II,260). А когда Арсений не называет имен своих друзей, ему грозит пытка. Суровый приговор вызван не только по наущению боярина, дочь которого предалась Арсению и проклята отцом. Важно здесь и другое. В монологе перед слепым игуменом и монахами лермонтовский герой говорит о свободе волеизъявления, о праве выбора. В. Г. Белинский, как известно, высоко ценивший поэму «Боярин Орша», писал о «великой мысли», звучащей в сцене суда, связывая ее с «нравственными вопросами о судьбе и правах человеческой личности» [2, с. 430]. Такой поворот в смысловом наполнении сюжета о воспитаннике монастыря, который отстаивает свое право на свободный выбор собственной судьбы, протестует против авторитета церковного суда, был для Лермонтова поиском своего героя в русском историческом материале.
Историческое содержание меняет облик монастырской обители. Лермонтов глубоко раскрывает особенности духовной атмосферы, характерной именно для эпохи Ивана Грозного. Тема суда, торжество приговора игумена и сам образ слепого старца, выразителя высшей суровой законности, не знающей пощады для грешника, были очень точно с культурно-исторической точки зрения найдены поэтом.
Как отмечает Г. П.Федотов, к XVI веку главенствовавшее в московском благочестии и богословии иосифлянское направление во многом способствовало «преобладанию законнических и ритуальных моментов религиозности, в большей суровости нравственных и обрядовых предписаний, подкрепляемых эсхатологической угрозой», а также вело к «сближению власти Бога и царя». В народном сознании, по мысли Г. П. Федотова, формировался образ «народного Христа, Небесного Царя с его религией закона» [26, с.121]. Усиление волевого авторитарного и деспотического начала в правлении Ивана Грозного, развивавшегося одновременно с этими явлениями идеологического плана, становилось почвой для возникновения своеволия и непокорности, перерождавшихся в демонизм и бунтарское отпадение от устойчивых форм жизненного уклада, сложившегося в Древней Руси.
Все это подтверждает глубину исторического мышления Лермонтова. Художественным средством его выражения является романтический конфликт-отчуждение как опорная категория всей структуры поэмы “Боярин Орша” и новеллистический сюжет с вымышленным героем. На этом основании историческое содержание конфликта остается достаточно обобщенным, сохраняя связи с эпохой Ивана Грозного в большей мере колоритной живописностью, эмоциональной атмосферой, символичностью сцены суда, нежели конкретными историческими деталями.
В поэме “Мцыри” (1839) образ монастыря более многозначен. Монастырь приобретает статус особого жизненного пространства. Существует легенда об этом монастыре, которая говорит о том, что этот «монастырь креста» был когда-то соединен длинной цепью с Мцхетским собором, и монахи переходили из собора в нагорную церковь и обратно, не соприкасаясь с мирянами [23, с. 538]. Сравнивая текст поэмы и картину Лермонтова «Военно-Грузинская дорога близ Мцхета», И. Л. Андронников предполагал, что Лермонтов поднимался к монастырю и оттуда написал картину.
Пребывание Мцыри в монастыре предстает в ходе развития сюжета и как спасение и приобщение к христианским ценностям, и как ненавистный плен, из которого герой вырывается, стремясь на родину, и как место, куда он возвращен волею судьбы и где умирает, так и не достигнув родного края. Таким образом, сюжетный мотив монастыря-тюрьмы оказывается совмещен с событием вхождения героя в христианскую обитель, спасением его, участием и состраданием к нему в последние часы жизни [17, с. 241]. Объединение этих значений оказалось возможным в связи с выбором особого героя. Мцыри – горец, в духе руссоистского идеала, воспринятого романтиками, он человек природного мира. Но принадлежность Мцыри к естественному миру углублена в поэме большей определенностью его судьбы в ее культурно-историческом содержании, наряду с этим, имеющийся эпиграф намечает параллель из Священной Истории, вводя содержание в библейский контекст.
В первой части поэмы монастырь включен в достаточно широкую перспективу исторического времени. Одна из ее вех – присоединение Грузии к России. Дата этого события довольно прозрачна во вступлении: «…Такой-то царь, в такой-то год вручал России свой народ…» [II, 405]. Вслед за ней дана отсылка к эпохе военных действий по покорению несмирившихся горцев: «… Однажды русский генерал из гор к Тифлису подъезжал, / Ребенка пленного он вез…» [5]. Как и свойственно романтическому типу воссоздания прошлого, история предстает в материальных памятниках, символах, архитектурных образа: кладбище последних грузинских царей, мемориальная плита, запечатлевшая дату присоединении Грузии к России. Архитектурно-природный ландшафт на слиянии Арагвы и Куры во Вступлении напоминает о более далекой ретроспекции вглубь истории. Храм на слиянии двух грузинских рек был создан в эпоху крещения Грузии, ее присоединения к христианскому миру [18].
Знаменательно, что современники Лермонтова понимали сложность глубоких преобразований, которые переживали народы Кавказа в эпоху его присоединения к России. Так, С. Броневский, автор известных в лермонтовское время трудов, писал: «Три разные веры господствуют на Кавказе: христианская, магометанская, идолопоклонство в различных обрядах… Грузинские цари, сколько ни старались поддерживать христианскую веру между черкесами и осетинцами, равно и российские государи, посылавшие туда своих проповедников со времен Ивана Грозного, не имели в том успеха… дух веры слабее в них (горцах – Л. Х.), нежели нравы и обычаи [4, с. 100]. Эти слова ученого, этнографа перекликаются с судьбой юноши-горца в лермонтовской поэме. Сложность конфликта, в который Мцыри вовлечен силою обстоятельств, состоит в не только в том, что он не находит пути на родину, в горский аул, но и в том, что обусловлена борьбой разных импульсов к поступкам и переживаниям, открывающихся в тот момент, когда в предсмертной исповеди он рассказывает о трех дня своего побега. Целый ряд событий и впечатлений получают двойное толкование, соотносясь с разными обычаями и ритуалами и, в конечном счете, с разными картинами мира – христианской и языческой.
Эпиграф к поэме из Первой Книги Царств «Вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю» образует еще одну параллель к основному сюжету, соотнося его с эпизодом из Ветхого Завета. Это слова Ионафана на суде, по незнанию нарушившего приказ отца, царя Саула, и приговоренного к смерти за нарушение заклятия. Слова библейского героя Лермонтов цитирует не полностью, исключив конкретные реалии – жезл, которым Ионафан отведал дикий мед. В лермонтоведении эпиграф получил разное истолкование. По мысли Л. М. Назаровой, «… библейский эпиграф имеет символическое значение, подчеркивая жизнелюбие Мцыри» [19, с. 326].
Г. П. Макогоненко считает, что Лермонтов из библейского текста «создал новый афоризм, имеющий только обобщенный смысл: «… нарушивший запрет должен умереть,… слово «мед» обрело новый символический смысл -«запретный плод», … запретность усилена самым страшным наказанием: смертью» [19, с. 263]. Но следует заметить, что Лермонтов оставил указание на источник своей цитаты – «1-я Книга царств», тем самым напоминая читателю об определенном смысле текста. Н. А. Мещерский отмечает, что «…Лермонтов используя старую форму «мед», возможно, бессознательно перевел это слово из плана вещественности в план отвлеченный и возвышенный» [20, с. 104]. Прослеживая слово мед в библейском словоупотреблении, заметим, что оно не содержит семантики запретного плода. Мед – символ благоденствия и изобилия, либо, наоборот, бедности (дикий мед – пища в период голода). В переносном значении мед – радость жизни, которой нельзя злоупотреблять. Божье откровение свыше пророки также сравнивали с вкушением меда [25, с. 604]. Думается, что в общем контексте сопоставления эпиграфа и основного теста поэмы важно и другое. Значимой становится не только связь с нарушением запрета, но и сближающая героев близкая смерть. Оба они должны молодыми уйти из жизни, мало узнав ее радости. Ионафан нарушил запрет по незнанию царского заклятия, Мцыри – подчинившись максимализму юности, голосу крови. Сопоставление подчеркивает и разницу судеб героев. Ионафана спасает от сурового приговора отца весь народ. Комментируя эпизод из Первой Книги Царств(14: 27–45), А. В. Лопухин пишет, что «народ несомненно знал о нарушении Ионафаном Саулова заклятия (27–30), но, сознавая безрассудство этого заклятия (24) и питая вполне законное чувство любви и благодарности к герою дня Ионафану, которому, видимо, сам Бог помогал в одолении врагов (42, 45), решил не допустить Саула до совершения другого, еще худшего безрассудства. И освободил народ Ионафана, и не умер он» [15].
Мцыри не спасается от смерти. Родного отца он потерял, равно и народ, к которому он принадлежал по рождению, не знает его. Нового Небесного Отца и монастырское братство он не обрел. Открывшийся ему путь покаяния после возвращения он принять не может. Свобода и героика, которые выбирает Мцыри, оказались сопряжены с одиночеством.
Христианский мир был открыт для горца. В поэме последовательно упомянуты все этапы вхождения в него и обретения благодати.
Побег приурочен к достаточно определенному периоду жизни Мцыри – совершеннолетию (“цвет лет”). Из слов старика-монаха на кладбище автор-повествователь узнает о монастырской стезе, которую он готовился принять. Отмечены таинства и обряд пострижения: «…Был окрещен святым отцом, И с пышным светом не знаком, уже хотел … принять монашеский обет…». Возвращенный после побега в монастырь, измученный герой умирает и перед смертью исповедуется своему иноку-духовнику. Но эти традиционные этапы не пройдены в полноте исполнения высокой цели.
Первое таинство – крещение, через которое человек присоединяется к Святой Церкви, возрождается благодатью Святого Духа в новую жизнь. В полном совершении этого таинства крещению предшествует наречение именем. Имя героя не произнесено, он остался Мцыри. В авторском примечании приведен перевод его имени. Мцыри – «послушник» [27, с. 102].Таинство исповеди не приуготовило к причащению. По исполнению таинства нет полноты приобщения к благодати Святого Духа и соединения с Богом. Мцыри исповедуется, но не кается и не молит о прощении.
Более сложным и неоднозначным представлено движение героя к инициальному событию – обряду пострижения. Посвящение в монахи его ожидает как закономерный итог воспитания в монастыре. Оно предполагает послушничество, испытания веры, странничество, после которых принимаются обеты бедности, безбрачия, послушания, происходит наречение новым именем. В этом свете примечательна безымянность лермонтовского героя и мучительные воспоминания о «родных сладостных именах» близких, взамен которых должны появляться иные формы духовного родства и братства в обители, но их нет.
Три дня побега в этом случае становятся мученическим искушением запретными радостями, которые необходимо победить. В исповеди Мцыри появляются узнаваемые библейские образы. Он воспринимает открывшееся многоцветие природы, невольно воспроизводя вошедшие в сознание ритмы литургического времени, в котором сосуществуют незыблемая вечность, свойственная Божественному бытию, и время, в котором развивается сотворенный мир, в литургическом времени соединены Творец и творение [1, с. 85; 55–97].
В первый день за стенами монастыря Мцыри слышит голоса птиц, видит золотой восход солнца, кудри виноградных лоз, прозрачную зелень листвы, полный ровной синевы небесный свод, где “ангела полет прилежный взор следить бы мог”, – все это превращает для героя мир в “Божий сад”. Бежавший из монастыря, он видит в природе черты рая. Величие сотворенного мира открывается герою в полноте соединения горних высот мира и многообразия земной природы. Переход Мцыри вспоминает как падение, и здесь почти «на краю грозящей бездны» ему открывается другая обитель спасения – поющая грузинка с кувшином воды, две сакли у скалы, огонек во тьме. Но герой выбирает путь борьбы, сражения с природой во имя своей цели – найти родной дом.
Заметим, что с нарастанием героики в его сознании не исчезают до конца черты христианского восприятия своей судьбы как одинокого страдания. Мир третьего дня – это «пустыня мира», иссушенного палящим солнцем, спящего «в оцепенении глухом». Как символ мученичества в какой-то миг лицо израненного героя обрамлено «терновым венцом» иссохших листьев. Приближение смерти герой, возвращенный в монастырскую келью, воспринимает в связи с христианской верой в бессмертие души. Смерть – это возвращение души «к Тому, кто всем законной чередой дает страданье и покой», это движение вверх, в небесный «святой заоблачный край, где …дух найдет себе приют».
Но не менее отчетливо представлена и пробудившаяся языческая связь и высшее родство с природой. Начальный эпизод – побег в грозу [16, с. 43], пробуждение физических сил («Я сам, как зверь, был чужд людей и полз и прятался как змей…»), вместе с этим рождается жажда борьбы за место в этом природном мире. Черты инициального обряда в поединке Мцыри с барсом, как давно замечено лермонтоведами, отсылают к грузинскому эпосу «Витязь в тигровой шкуре» и к более древним «охотничьим балладам» “Юноша и тигр”, “Юноша, ищущий бессмертия”. Эта перекличка возникает не только благодаря обязательным атрибутам обряда – лес, одиночество, молчание, с инициацией соотносим главный эпизод – убийство священного животного. Анализируя грузинский охотничий миф, Е. А. Вирсаладзе пишет, что «убитый зверь был предметом …особого поклонения, как нечто священное. Крупные хищники, например барс, оплакивались… Характерный повтор звучит в песне матери убитого охотника: “И барс не был бессильным и мой сын не был трусом»[7, с. 147–149].
Особенность переживаемого Мцыри состояния в том, что герой уподобляет себя зверю в битве с барсом и одухотворяет борьбу своего соперника как равного себе мужественного врага, встретившего «смерть лицом к лицу» как боец. Таким образом, лермонтовская поэма перекликается в названном эпизоде именно с кавказским, а точнее, с древнегрузинским исполнением инициального обряда. Мифологизированные черты окружающего кавказского мира узнает Мцыри в панораме гор, стоящих как «братья в пляске круговой», в ступенях скал, когда-то «злой дух по ним шагал», в сердитых голосах горного потока, вечно спорящего с грудой камней. Умирающий от ран на берегу горной речки, Мцыри переживает ощущение приближающейся смерти от ран в форме характерного для языческих представлений многих народов погружения в глубинные воды, слияния с природой. Мцыри зовет туда усыпляющий голос зеленоглазой рыбки «Усни, постель твоя мягка, / Прозрачен твой покров,/ Пройдут века, пройдут года / Под говор чудных снов…» (II, 422–423).
Но дуальность мировосприятия лермонтовского героя открывается в исповеди не как итог, а как мучительное противоречие, разрешить которое герой не в силах. Мир природы, где герой хочет найти себе место, обрести утраченную родину, глух и нем к нему и, в конечном счете, ведет к гибели. Радостное открытие родства с Кавказом сменяется горьким признанием «…То жар бессильный и пустой, / Игра мечты, болезнь ума».
Монастырская обитель также получает далеко не однозначную оценку. Она стала «тюрьмой», которая в душе «печать свою оставила», таинство последней исповеди для гордого юноши – «жалости позор», а монастырский колокол – убийца детских снов, «сгонявший виденья снов живых про милых ближних и родных». Вместе с тем, в предсмертном обращении к старику-иноку Мцыри вспоминает умиротворяющую панораму гор, среди которых «наш монастырь из-за одной сверкал зубчатою стеной» (курсив мой – Л. Х), в его памяти всплывает образ нашего монастырского сада. А образ одинокой могилы меж стен глухих, которая «не призовет вниманье скорбное ничье на имя темное…», сменяется в его гаснущем сознании представлением о смерти как излетании души из тела, движении вверх, к небесам («…пускай в раю, в святом заоблачном краю мой дух найдет себе приют…»). Примирение с тем, «кто всем законной чередой дает страданье и покой», и прощение («я засну и никого не прокляну») как характерные элементы таинства христианской исповеди вплетаются в страстные признания о готовности «променять рай и вечность» за «несколько минут между крутых и темных скал», где в родном ауле прошло детство.
Монастырь в поэме “Мцыри” оказывается не только одним из топосов сюжета о герое, бежавшем из его стен в поисках пути на родину, в горы. С этим образом в поэму входит значительный комплекс культурно-исторических представлений о вхождении христианства в патриархальный мир. Сопряжение христианской и языческой картин мира в сознании юноши-послушника открывается в мучительности и драматизме борьбы чувства свободы, непосредственности и полноты жизненных ощущений, которые даны природой, с принятием идеи высшей силы, дарующей судьбу и открывающей цельность всего мироздания, в единстве c верой в разумность сотворенного мира. Концентрированным выражением всего комплекса содержания выступает заглавие поэмы, в котором мцыри кавказское, грузинское слово, обозначающее, по указанию самого Лермонтова в примечаниях, «неслужащий монах», «нечто вроде послушника» (II, 405), и вносящее национальный колорит в основной текст. Заглавие подчеркивает также и отсутствие у героя имени мирского, взамен которого он в монастыре должен обрести другое, связывающее его с христианским миром. Но герой не обретает этого имени [10].
Наиболее сложно и многогранно представлен процесс вхождения героев в храмовое пространство в поэме «Демон». Монастырский сюжет постепенно обретает в этой поэме другую направленность - уход в монастырь и попытка вернуть утраченные святыни.
Ограниченные рамками статьи, мы рассмотрим роль сакральных топосов только на материале последней редакции «Демона», созданной в 1841 году.
Вначале следует сказать, что именно в этой редакции поэмы художественное пространство и время формируют масштабную картину «Божьего мира». Образы священных обителей играют в этом пространстве особую структурообразующую роль. Благодаря совмещению эпически неторопливого слова повествователя и монологов Демона, отверженного вечного скитальца в бескрайних просторах небес, мир поэмы соединяет время и вечность, неторопливость течения правремен и совершившийся и вечно совершающийся бунт нарушителя миропорядка [24, с. 782].
События жизни героев проецируются и на вехозаветную историю потери рая, низвержения Денницы, и на новозаветные поиски Царствия Божия, происходящие в мучительной борьбе души со страстями и обольщениями. Уставший от скитаний Демон говорит Тамаре о своем восприятии мира, в котором нет святыни: «Обширный храм без божества» (II, 391).
В художественном мире поэмы присутствует вертикаль. Ее высшая точка – небесные сферы, «кочующие караваны в пространстве брошенных светил», «хоры стройные светил», «лазурная вышина» райских высот, а дно – «ущелья» и «бездны» горных пропастей. В горизонтальной проекции он предстает как «грешная земля», облик которой постепенно укрупняется вслед за приближением к ней Демона. Перед скитальцем из заоблачных высот открывается одушевленный мир могучего Кавказа, с его скалами, башнями старинных замков, его пересекает бурный Терек, в нем темнеет могучий Дарьял. Грозная напряженность скалистых снежных вершин уравновешена в этой панораме роскошью долин, покрытых коврами садов, наполненных «стозвучным говором голосов», «дыханьем тысячи растений». Равнодушие и презрение Демона к красоте земли только усиливают эффект его отчуждение от прекрасного «Божьего мира».
В этой объемной и завершенной картине герои имеют особый ритм движения. Демон стремительно спускается вниз, а потом, одинокий, вновь навеки умчится в необъятные просторы, обреченный вечно странствовать между небом и землей. Движение Тамары близко восхождению. Из родного дома в долине она будет увезена высоко в горы, в монастырь и навеки останется там, обретя покой на родовом кладбище [9, с. 164]. В космологическом масштабе ее движение вверх, к небесам продолжено. Ангел обещает спасти ее душу. «Она страдала и любила – И рай открылся для любви» [II, 402].
В пространстве сюжетного действия поэмы повествователь указывает целый ряд мест, являющихся сакральными. Это христианские святилища и храмы. В первой части упомянута часовня перед ущельем, во второй части основные события происходят в монастыре и в келье, куда прилетит Демон на свидание с Тамарой. Последний эпизод сюжета – похороны Тамары на родовом кладбище – тоже содержит упоминание о храме. Тамара будет покоиться рядом с одинокой церковью высоко в горах. В эпилоге повествователь возвращается к месту далеких легендарных событий и находит среди скал на крутой вершине только эту церковь, не тронутую временем. Таким образом, можно говорить о заметном присутствии храмов в общем пространстве «Демона». К ним устремлены герои, ища спасения души и обновления.
В большинстве своем храмы находятся в поле зрения и героев, и повествователя.
Повествователь останавливает на них внимание, упоминая предания, связанные с возведением этих памятных святынь. В часовне рядом с ущельем «с давних лет почиет в Боге какой-то князь, теперь святой убитый, мстительной рукой». Церковь рядом с родовым кладбищем воздвигнута в знак покаяния «злого человека».

Один из праотцев Гудала,
Грабитель странников и сел,
Когда болезнь его сковала
И час раскаянья пришел,
Грехов минувших в искупленье
Построить церковь обещал.
И скоро меж снегов Кавказа
Поднялся одинокий храм…(II, 400)

Благодаря повторяемости упоминаний об этих преданиях в поэме формируется мотив покаянной обращенности к небесам и в поисках спасения души. В параллель к основному сюжету храмы напоминают о пагубности страстей, о смерти и неизбежности возвращения человека к первоначалам бытия.
Наряду с этим, особый символический смысл приобретает само расположение христианских святилищ, сливающихся с Кавказом. Монастырь и церковь включены в ландшафтные описания, их ритмы и звуки сливаются с жизнью природы в нерасторжимое единство, преобразуя все пространство. Панорама Кавказских гор обретает в какой-то момент черты огромного храма, который наполняют молитвы и «звучный колокола глас». Казбек предстает в этой величественной панораме и как «Кавказа царь могучий», и как глава этого вселенского храма, одетый в священные одежды – «чалму и ризу парчевую» (Курсив мой – Л. Х).
Еще раз храмовое величие вечной природы отмечено в эпилоге поэмы. Повествователь приходит к месту далеких легендарных событий, где среди руин сохранилась только церковь. Вечным стражем природа охраняет ее, окружив льдами и скалами и поклоняясь ей толпою облаков. В природной мистерии морозов и метелей вновь и вновь повторяется миф о Демоне, спускавшемся на землю. Таким образом, слиянность храмового пространства с природой приобретает глубокую символичность в лермонтовской поэме, сближая время и вечность, миф и правремена земной истории в образе Божьего мира как великого и вечного творения.
Художественное пространство поэмы включает небо и землю, наиболее законченно воплощая доминирующую оппозицию лермонтовского художественного мира в самой архитектонике поэмы. Небесный мир с присущими ему ритмами вечен, безграничен. Его основная форма – пребывание. Этот мир предстает как «воздушный океан» с безбрежными пространствами вечных туманов, в которых кочуют светила. В построении картины мира Лермонтов использует библейский миф о первотворении. Красота цветущей Грузии красота пробуждает у Демона воспоминание об утраченном ветхозаветном рае с его вечным летом и благоуханием садов.
Укрупняя изображение земного мира, который «лишился рая», Лермонтов сосредоточит действие в двух главных местах – это дом и монастырь. В первой части главным топосом выступает «дом». Через него проецируются все возможные варианты судьбы героини – «высокий дом», «широкий двор» Гудала, родной дом Тамары, гаремный покой с брызжущим фонтаном, где Тамара могла бы стать первой красавицей, и даже «печальная судьба рабыни» в чужой отчизне неизменно связывает ее именно с домом. Пестрая кровля, убранная коврами, громкие звуки бубна, пение зурны, яркие национальные одежды, украшенное оружие – все это создает цветистый колорит грузинского дома с его старинным укладом.
Во второй части таким основным топосом является «храм». Это все имеющиеся обозначения места действия – «священная обитель», «келья», «святой монастырь». Уйти в монастырь стремится Тамара, келья – место последней встречи героев. Особо отметим монастырскую стену, спасительную, отгораживающую «святыню мирного приюта» от суеты обыденной жизни. С неведомым ранее трепетом Демон стоит у этой стены, возводящей границы его демонической свободе.
Следует отметить, что в этом ряду есть не только христианские святыни, среди гор слышны и молитвы муэдзинов, прославляющих восход солнца. Подобно дому Гудала, храм – центр пейзажа, только роскошь цветущих долин сменилась теперь горным ландшафтом. Горы меняют общий эмоциональный настрой повествования. Близкие небесам, они обращают к бытийной сущности жизни, к спасению, раскаянию. Безвозвратно отрешена героиня от обычной жизни, внутреннюю борьбу и высшее напряжение духовных сил испытывает Демон.
Наряду с этим, в описании храмового пространства появился повторяющийся мотив охраны, окружения, безмолвной стражи. У монастыря есть сторож, он услышит крик умирающей Тамары, ряды чинар и тополей, «круг дерев миндальных» опоясывают кладбище, выше, на небе светло-лиловая стена гор, а над ними возвышается Казбек. Завершен этот мотив в эпилоге, где легендарные развалины и кладбище «жадно сторожит скала» и охраняют вечные льды.
Раскрывая философское содержание христианских монастырских ансамблей, Д. С. Лихачев пишет о том, что «…в образах райского сада, встречающихся в гимнографии, часто говорится о саде “огражденном”. Это объясняется тем, что ограда ассоциировалась со спасением, с изолированностью от греха. Изгнание из рая Адама и Евы представлялось обычно как выдворение их за пределы райской ограды, лишение их спасения… Для Средних веков природа – это прежде всего организованный Богом мир, … который несомненно выше человека, подает добрый пример праведной жизни… Мир природы – это мир святости, ухода от греха» [13, с. 45–46].
В лермонтовском ландшафте с храмом тонко сочетаются два смысла – христианский, спасающий, и иной, узнический, с охраной-заточением в келье.
Описание внутреннего убранства храма развивает эти значения. В полумраке церкви свои источники света – одинокая лампада, сияющий взор Ангела. Регламентирует жизнь монастырский колокол. Монашество – высшее воплощение жизни, прямой путь спасения души. В храме Тамара ищет защиту, надеется «пролить свою тоску» перед Спасителем. Но смысл ее судьбы раскрыт и в языческой параллели. Ее рыдания похожи на стоны горного духа, прикованного в пещере. Е. В. Логиновская пишет, что «дума и рожденные ею страдания поднимают Тамару над уровнем обычных человеческих существ и позволяют сравнить ее с могучим духом, напоминающим легендарного Амирани» [14, с. 42].
Нам представляется, что более конкретно сближает Тамару и мифологического титана мотив стеснения, плена. «Пусть примет сумрачная келья, Как гроб, заранее меня...», – так героиня заканчивает свой монолог о выборе монашеской судьбы, осознавая себя не только спасенной, но и заживо погребенной.
Рассматривая многочисленные варианты легенды о древнегрузинском титане Амирани, А. Н. Веселовский отмечал, что независимо от добрых или злых поступков, титана обязательно запирают в пещеру, в глубокую яму или в стеклянный дом на горе [6, с. 727–728]. Могучие силы героя насильственно скованы. Так происходит гибель древнего божества. Именно эта утрата субстанциональных сил, узничество представляется существенным в проведенном параллелизме судьбы Амирани и грузинской княжны.
При этом есть и отличие. «Храм» дает человеку свои нормы поведения, отношений с миром, отчетливо ставит границу между добром и злом, праведностью и грехом. Происходящая во внутреннем мире героини борьба страстей принимает в храмовом мире другие формы. Любовь к Демону и страх неизвестности, «странная», «неземная» сила влечения к нему осознаются как греховные, запретные помыслы, «гибельная отрава» «лукавого духа». Душа героини очищается, стремление к стяжанию Духа Святого перерождает ее, и в ней появляется сострадание и деятельное чувство любви. Тамара увещевает Демона, хочет «отвратить его от злых стяжаний», пытается сделать невозможное – наставить его на путь добра: «…Клянися мне… от злых стяжаний /Отречься ныне дай обет…» (II, 395).
Но общем развитии сюжета движение к «храму» оказалось возможно только для Тамары. Для Демона, отвергнутого и проклятого бунтаря, вхождение в храм кощунственно. Во второй части поэмы Демон постигает невозможность своего возвращения, познавая через это границы своей свободы. Демон стремительно спускается вниз, к земле, а потом одинокий вновь навеки умчится в необъятные просторы эфира. Движение Тамары направлено только вверх, из дома в монастырь и выше к высотам горнего мира.
Семиосфера храма в творчестве Лермонтова при всем различии сюжетных мотивов имеет целый ряд сходных черт: огражденность, формирующая идею защиты, вписанность в природу, свой ритм, в котором соположены вечность и время, свои звуки, свой свет. Существование лермонтовских героев в этом пространстве неизменно связано с внутренней борьбой стремления к богообщению и отступничества. Путь к спасению души и очищению от грехов, отдохновение от мучительного разлада с миром даны далеко не всем из тех, кто испытывает эту борьбу, но невозможность соединения неизменно оборачивается трагедией одиночества и обреченности.

Литература

1. Астапов, С. Время и вечность в восточной патристике / С. Астапов // Логос, 5 (44), 2004. См. также: Гайденко, П П. Время . Длительность. Вечность. Проблемы времени в европейской философии и науке / П. П. Гайденко. – М., 2006. – С. 55–97.
2. Белинский, В. Г. Собр. соч.: в 13 т. / В. Г. Белинский. – Т. 12. – М., 1979.
3. Первый перевод начала поэмы «Витязь в тигровой шкуре» приведен в книге: Болховитинов Е. Историческое изображение Грузии / Болховитинов Е. – М., 1802.
4. Броневский, С. Б. Новейшие географические и исторические сведения о Кавказе / C. Б. Броневский. – М., 1823.
5. Одним из первых предположение о том, что речь идет о ермоловской эпохе высказал П. А. Висковатый. – Висковатый П. А. М. Ю. Лермонтов / П. А. Висковатый // Русская старина. – М., 1887, кн. 10. – С. 124.
6. Веселовский, А. Н. Этюды и характеристики. Прометей в кавказских легендах и мировой поэзии / А. Н. Веселовский. – М., 1903.
7. Вирсаладзе, Е. Грузинский охотничий миф и поэзия / Е. Вирсаладзе. – М., 1976.
8. Зубов, П. Шесть писем о Грузии и Кавказе, писанные в 1833 году / П.Зубов. – М., 1834.
9. Существует точка зрения, согласно которой в поэме внимание сосредоточено на Тамаре. «Этим персонажем, отчаянно сопротивляющимся демоническому насилию, Лермонтов декларирует ценности, противолежащие индивидуализму» – Иеромонах Нестор (Кумыш). Поэма М. Ю. Лермонтова «Демон» в контексте христианского миропонимания / Иеромонах Нестор (Кумыш). – СПб., 2007. – С. 164.
10. В ряде современных работ путь Мцыри к христианству признается как состоявшийся. И. А. Киселева рассматривает судьбу лермонтовского героя как «чудо перемены сути мира». В символике христианства Мцыри «следует за Христом и победившим мир старый, исполнивши его». Монастырь, по мысли исследователя, герой покидает ради гор - мира, «состоящего из вершин» потому, что «по максимализму своего характера поэт видит возможность быть с истиной, которая есть его субстанция, как для человека помнящего, как человека предвидящего». (Киселева И. А. Опыт интерпретации некоторых поэтических текстов М. Ю. Лермонтова. Эстетика чудесного / И. А. Киселева // Религиозные и мифологические тенденции в русской литературе ХIХ века. Межвузовский сборник научных трудов. – М., 1997. – С. 67, 69.) В статье А. В. Моторина высказана мысль о том, что «Мцыри-христианин после выздоровления пересказывает свою юношескую исповедь», что позволяет увидеть в бегстве героя воскрешение к новой жизни через страдания и принятие благодати. – Моторин А. В. Жребий Лермонтова / А. В. Моторин // Христианство и русская литература. – СПб., 1999. – С. 155.
11. Лермонтов, М. Ю. Собр. соч.: в 4 т. Отв. ред. В. А. Мануйлов. Издание второе и дополненное / М. Ю.Лермонтов. – Л., 1979–1981. Все цитаты приведены по этому изданию. В тексте статьи в круглых скобках указаны том и страница.
12. Иоанн Лествичник. Лествица, возводящая на небо / Преподобный Иоанн Лествичник. – М., 2009.
13. Лихачев, Д . С. Избранные работы: в 3 т. / Д. С. Лихачев. – Т. 1. – Л., 1987. О мотиве рая в поэме «Демон» см.: Афанасьева, Э. М. Мифологема рая в художественном мире поэмы «Демон» / Э. М. Афанасьева // Лермонтовские чтения-2007: Сборник статей / Под ред. С. С. Серейчика. – СПб., 2007. – С. 73–80.
14. Логиновская, Е. В. Поэма М. Ю. Лермонтова «Демон» / Е. В. Логиновская. – М., 1977.
15. Лопухин, А. П. Толковая Библия. Книги царств. Эл.ресурс: www.golden-u›knigi/10/lopukhin_1-4kc.htm
16. Л. Я. Люлье, один из современных Лермонтову авторов кавказоведческих трудов, отмечает, что смерть от молнии у черкесов считается блаженством. Этот человек отмечен божеством грома. См.: Люлье, Л. Я. Черкессия. Историко-этнографические статьи / Л. Я. Люлье. – Краснодар, 1927.
17. Манн, Ю. В. Русская литература XIX века. Эпоха романтизма / Ю. В. Манн. – М., 2007.
18. Марсов, А. Краткая грузинская история / А. Марсов – М., 1840.
19. Макогоненко, Г. П. Лермонтов и Пушкин. Проблемы преемственного развития литературы / Г. П. Макогоненко. – Л., 1987. – С.262–263.
20. Мещерский, Н. А. Об эпиграфе к поэме М. Ю. Лермонтова «Мцыри» / Н. А. Мещерский. Научные доклады высшей школы. Филологические науки. – 1978. – № 5.
21. Назарова, Л. Н. «Мцыри» / Л. Н. Назарова // Лермонтовская энциклопедия. – М., 1981.
22. Народные баллады. Ред. А. М. Астаховой. – М. – Л., 1963. В коллекции П. В. Киреевского есть записи этой тематической группы. См.: Балашов Д. М. Примечания // Ук. издание, с. 407.
23. Ольшанский, Н. Н. Современный Кавказ / Н. Н Ольшанский // Покоренный Кавказ / Сост. А. А. Каспари – Пятигорск, 2010. – С. 538. (Репринтное издание 1904 г).
24. Роднянская, И. Б. Демон ускользающий / И. Б. Роднянская // Михаил Лермонтов: pro et contra. Личность и творчество Михаила Лермонтова в оценке русских мыслителей и исследователей. – CПб., 2002.
25. Словарь библейских образов. Под общей редакцией Лиланда Райкена и др. Пер. с англ. Б.Скороходова. – СПб., 2006. – С. 603–604; Симфония на Ветхий и Новый Завет. – Л., 1928. – С. 559.
26. Федотов, Г. П. Стихи духовные. Русская народная вера по духовным стихам / Г. П.Федотов. – М., 1991.
27. Вано Шадури указывает следующие значения слова мцыри в грузинском языке: «послушник, пришелец, чужеземец, прибывший добровольно или привезенный насильственно из других мест, одинокий человек, не имеющий вокруг себя родных, близких людей» и приводит словарную статью из «Грузинского лексикона» Сулхана- Сабы (1658–1725), в которой Мцыри – это «пришелец, находящийся и воспитывающийся в чужих краях или очищающий свою душу и молящийся в святых местах» См.: Шадури, В. Заметки о грузинских связях Лермонтова / В. Шадури // Литературная Грузия. – 1964. – № 10. – С. 102.

Contributor Page Reference: